The person that I admire.
The person that I admire the most is my grand grandfather. His name is Alexander Illarionovich Popov. I have never seen him. He had died before I was born. He was an officer of the Red Army during the Great Patriotic war. He has lost his right hand in Leningrad battles. And he was captured like a prisoner. He has escaped from the fascist captivity, when he was removed to concentration camp Osventzim. His friends and he has broken the door of the railroad car with a knife. They walked to the village Bushkovichi and joined to partisan squad. I admire him because he was a real hero.
Живая память
Эта страница посвящается героям Великой Отечественной войны. Я думаю, в России нет семьи, в которой не чтили бы 
и не помнили своего героя. 65 лет прошло с того памятного дня Победы 1945 года. Много это или мало? Для одного человека это целая жизнь, для великой страны с многовековой историей – одна страница.Ещё живы те люди, которые писали эту страницу своей кровью и нечеловеческим воинским трудом. С каждым годом их всё меньше и меньше выходит на парад Победы. Поэтому если у вас есть возможность, спросите, узнайте из первых уст: как это было? У меня такой возможности не было, потому что мой прадедушка ушёл из жизни до моего рождения. Но всё же мне очень повезло: в моей семье хранится как реликвия книга «Победа», в которой опубликован рассказ моего прадедушки Попова Александра Илларионовича «Побег». Книга издана в1985 году тиражом всего 10000экз. Этот рассказ – моя живая память, моё наследство, которым я хочу поделиться со всеми.
и не помнили своего героя. 65 лет прошло с того памятного дня Победы 1945 года. Много это или мало? Для одного человека это целая жизнь, для великой страны с многовековой историей – одна страница.Ещё живы те люди, которые писали эту страницу своей кровью и нечеловеческим воинским трудом. С каждым годом их всё меньше и меньше выходит на парад Победы. Поэтому если у вас есть возможность, спросите, узнайте из первых уст: как это было? У меня такой возможности не было, потому что мой прадедушка ушёл из жизни до моего рождения. Но всё же мне очень повезло: в моей семье хранится как реликвия книга «Победа», в которой опубликован рассказ моего прадедушки Попова Александра Илларионовича «Побег». Книга издана в1985 году тиражом всего 10000экз. Этот рассказ – моя живая память, моё наследство, которым я хочу поделиться со всеми.
Александр Попов
ПОБЕГ
Налетели фашистские стервятники и бомбили нас, казалось, целую вечность. И с пике, и с бреющего полета. Пять заходов целой своры «юнкерсов». Все потонуло в море огня и грохоте взрывов. Что творилось вокруг — трудно вообразить! ...Очнулся в луже крови. Она хлестала из правого предплечья. Именно из предплечья, а не из руки, потому что руки не было... Мало того, и на шее сквозная рана. Достал из кармана индивидуальный медпакет, разорвал зубами обертку, а перевязать себя никак не могу. С досады чуть не плачу. Тут подползают ко мне боец нашей роты ленинградец Гена Васильев и еще кто-то. Перетянули культю жгутом из носового платка, шею бинтом перевязали. — Шагай, товарищ лейтенант! Я попытался встать — не могу. Оказывается, и в бедро осколок впился. — С ногой потерпи, браток... На ПМП перевяжут. Подхватили меня товарищи под мышки и потащили почти что волоком. Шагов десять протащат — и с ног валятся, потому, как сами тоже ранены. На очередной остановке говорю: «Все, баста! Оставьте меня тут, ребята... Сами из-за меня... Все равно я не жилец». — Молчи, лейтенант! Сколько шагов еще проползли, не знаю: не однажды на пути сознание терял. Перед тем как последний раз забыться, людские голоса послышались. — Вот и ПМП! Метров двести осталось. Дотянем, товарищ политрук! — это все ленинградец Васильев меня подбадривает. И дотянули... Очнулся в каком-то сарае, битком набитом такими же бедолагами, как мы сами. Стоны, кровь, недоуменные взгляды. Вместо ПМП фашистам в лапы угодили. — Вот ведь какая планида! — восклицает удрученно напарник Васильева, худощавый сержант. (Позже разговорились: оказалось, мой земляк Ванюша Иванченко) — Да, планида! — вздыхает Васильев. ...Тяжело вспоминать злоключения, связанные с фашистским пленом. За год с небольшим мы натерпелись такого, что возможно встретить лишь в кошмарном сне. Гнали нас, избитых и голодных, по этапу из одного концлагеря в другой. Чуть оступился — пуля в затылок или в спину. Формулировка — «Попытка к бегству». Мы шли, а над нашими колоннами вились вороньи стаи... Они то и дело поднимали гвалт. Эта картина часто тревожит мой сон. Я просыпаюсь в холодном поту и не сразу прихожу в себя. «Неужто опять? Мы же бежали!» ...«Бежать!» — эта мысль зародилась сразу, в первый день плена. Бежать! Но как? В лагерях мы за неприступным колючим забором, на перегонах — под прицелом охранников. Любое подозрительное движение — и тебе конец. Были попытки, но они кончались провалом. Беглецов догоняли и травили собаками. Свору овчарок, обученных хватать за горло, спускали с цепи, и они разрывали свою жертву на части. — И все-таки надо бежать, — говорит Иван Спиридонович Иванченко. — Вся беда — скорости у нашего брата нет. И сил нет, — размышляет вслух кубанец Тит Иванович Макарчук. — Говорят, поездом нас скоро повезут. Вот тогда... — Да, только тогда! — соглашается москвич Евгений Преснов, — спрыгнем на ходу. Ждем такого желанного случая. И вот он настал. Из четвертого по счету лагеря близ польского города Хелм нас погнали на станцию. Втолкали в телячьи вагоны, заперли на замок и повезли. Перед отправкой сочувственно настроенный к нам пожилой поляк из поездной бригады шепнул украдкой: «Третий перегон поезд тихо пойдет: почва зыбкая. На десятом километре начинается лес. Там прыгать можно». — А как из вагона-то? Двери закрыты будут. Поляк указал глазами на железный костыль, им же нарочно оброненный недалеко от вагона. Этим-де костылем доски в дверях взломаете. Все ясно, но как костыль взять? Охранник рядом, будто сыч, за каждым нашим движением смотрит. Так и остался лежать на перроне наш спасительный костыль. Повезли в Освенцим, на бойню — это уже точно! Еще в прежнем лагере усвоили. «Только бы не в Освенцим! Оттуда еще никто не возвращался». Вот и колеса стучат: «Что ни шаг, то ближе к смерти, ближе к смерти, ближе к смерти...» — Стойте! Стойте, есть спасение! — кричу я товарищам. Все скучиваются возле меня и смотрят как на чумного. — Разматывайте бинт. Кто-то дергает за концы узла и начинает разматывать теперь уже черную марлевую повязку. Уже скоро. Я подставляю ладонь левой здоровой руки и ловлю ножичек, загадочно блеснувший в сумерках. — Вот он! — Что это? — Разве не видите? Нож. Складной перочинный ножик. Но мы справимся и им. Впереди два перегона... А запрятал я свой ножичек еще в первом лагере, когда немцы потребовали под страхом расстрела сдать холодное оружие. Несколько человек отважились засунуть складные ножи под стельки и подошвы сапог, но при обыске были разоблачены и тут же расстреляны. На волосок от смерти был и я несколько раз: обыски чуть не каждый день. — Ну, парень, в сорочке, видать, ты родился, — говорит кто-то из темноты. Берет нож из моей руки, -проталкивается к левой по ходу поезда двери. — Ну, за дело, ребята! Кубанец Тит Иванович останавливает нетерпеливого. — В правой двери лаз будем делать, подальше от фрицевых глаз. — Эх, верно! Закипела работа. Один чуть устанет, другой его подменяет. — Осторожнее, братва, лезвие завихляло. Пуще глаза береги. — И потише — часовой рядом. А часовой действительно рядом — на тормозной площадке вагона. Не дай бог услышит! Дело медленно, но верно подвигалось вперед. К концу второго перегона у нас все было готово. На пяти досках поперечные надрезы. Теперь, если на них нажать, они легко сломаются и полетят наружу. Перед третьим, заветным, перегоном поезд остановился. Зашныряли охранники вдоль эшелона, загремели засовами, открыли двери: проверка — все ли в порядке. Неужто полезут в вагон? Главный надзиратель потребовал опустить стремянку, поднялся на ступеньку, на вторую, фонариком туда-сюда, поморщил нос от духоты. Отпрянул от вагона, пошел дальше... Пронесло! И вот третий перегон. Уже на первых километрах пути поезд пошел тише, и темь сгустилась. — Может, пора? — Нет, рано. Поляк сказал: на десятом километре, где начинается лес. Уговорились: после прыжка двигаться на юг и собраться всем в лесу, на первой поперечной просеке... Пора! Первым ринулся в темноту москвич Преснов, за ним я. Повис на руке и почти тут же разжал ее. Земля! Закувыркался по песчаному откосу. Промелькнул у самых глаз полосатый километровый столб. Вскочил на ноги. «Цел! На свободе!» Скорее к пункту сбора! Откуда только силы взялись —несусь опрометью к лесу, прыгая с кочки на кочку и рискуя попасть в трясину. Через четверть часа я был уже на просеке. Вскоре там собралось нас пятеро: москвич Евгений Преснов, кубанец Тит Иванович Макарчук, капитан летчик (фамилию запамятовал), Ванюша Иванченко и я. Пошли лесом на юго-восток в направлении своей границы. Спустя две недели пересекли ее южнее Львова. Дошли до села Бушковичи (как позже узнали, Лукачинского района). Дальше идти сил нет. На наше счастье, подвода на поляне и косец неподалеку — плотный мужичок средних лет. Мы к нему. Первый вопрос о немцах: есть ли в селе? — Нема. Были, но дня три, как ушли. Пожалел нас человек: домой привел, покормил, напоил и спать уложил. Наутро держали совет. Решили примкнуть к местным партизанам. Товарищи ушли в лес, а меня по причине увечья оставили связным. Жил я у приютившего нас Филимона Родионовича Киселюка за родного человека. Спасибо ему за хлеб-соль и доброту сердечную. Больше года рука об руку трудились и чем могли помогали партизанам в их многосложной борьбе с фашистскими оккупантами. Чтобы не остаться в долгу перед бойцами-партизанами, возложил я на себя одну святую, можно сказать, обязанность: рассказывать людям правду о событиях на фронте, вселять в их сердца уверенность в победу нашего правого дела. Ведь я был членом ВКП (б), да еще политруком к тому же. Поэтому такой обет на себя взял: «Политическая работа с населением — это твое кровное дело, рассматривай ее как самое ответственное партийное поручение». В помощь привлек ребят комсомольского возраста. Под видом хождения по грибы-ягоды ребята пробирались в лес к хорошо замаскированным партизанским тайникам (дупло, расщелина на деревьях) и находили там очередную сводку Совинформбюро (в отряде был радиоприемник). Получив в руки драгоценную информацию, я заучивал наизусть весь текст, шел к надежным товарищам и пересказывал им содержание сводок. А те в свою очередь несли правдивое слово дальше. Ясно, что все это делалось при строгом соблюдении правил конспирации. Ухо надо было держать востро, особенно таким, как я, пришлым людям. Мы были на особой примете у полиции, впрочем, они и своих сельчан без надзора не оставляли. Правду не утаишь, она распространяется в народе с быстротой молнии. Достаточно, было, например, сообщить о победе под Сталинградом ближайшему подпольщику, как скоро об этом знало все село. Надо было видеть, как загорались в таких случаях глаза у людей, светлели лица. Каждая новая победа советских войск приближала час освобождения от гитлеровцев. А эти победы росли и множились, звучали все громче и громче. Помню, с какой огромной радостью восприняли мы победу наших войск в январе сорок третьего под Ленинградом — прорыв 900-дневкой жестокой блокады. Пожалуй, больше всех радовался я сам. Ведь эту победу одержали мои товарищи по оружию. В числе войск, деблокировавших Ленинград, была и наша 2-я ударная армия. В сентябре 1944 года Красная Армия освободила от фашистов всю территорию Львовской области, в том числе и село Бушковичи, ставшее мне почти родным. Я поехал домой. Началась моя мирная жизнь.